Роспись станциям от Биробиджана до Хабаровска: Икура — Усов Балаган — Аур — Оль — Белгородское — Ин — Урми — Ольгохта — 56-й километр — речка Поперечка (67 километр) — Волочаевка I — Тунгусский — Дежнёвка — Николаевка — Совхозная — Ключевая — платформа Энтузиастов — Приамурская — Покровский (дачный посёлок) — платформа Тельман — Амур — Северная — Хабаровск I.
Какие-то включения сырости в январский морозный ветер вызывают в памяти весну. Это, конечно, не весна, но в самом этом ветре уже есть противительный союз, поставленный мною здесь, посреди маленькой речи о пользе катания на коньках. Противление в таком занятии присутствует во всём: противление льду железом, морозному воздуху — лицом, возрасту — бегом. Обутые железом биробиджанцы с разной степенью успеха наносят увечье льду, иногда успевая при этом разминуться друг с другом (очередная метафора жизни). Ирина Кудалёва, девушка и документовед, проезжая мимо, оповестила меня: на поле появилась пьющая мишпуха (не путать со старотунгусскими «махаллёй» и «всем кагалом»; см. у Фасмера), которая от дружеского пива перешла к героической водке, поставив, казалось, целью добиться невероятной устойчивости на коньках-бегунках при любом состоянии духа. (Если уж противостоять чему-то, так следует выбрать серьёзный предмет. Например, закон тяготения. Или таблицу Менделеева. Или, на худой конец, налоговый кодекс.)
Совершенно неправы те, кто говорит лишь о 80-ти годах компактного проживания евреев на Дальнем Востоке России (так называемый «Биробиджанский проект» еврейской автономии). Первые известия о присутствии евреев в исторической Дючерии восходят к XVII веку. Так, в отписке приказного человека Онуфрия Степанова 165 (1657) года читаем: «меж Кургой-рекой и Курой-рекой объявились немногие жиды во всяком от богдойских людей разорении». Это загадочное для моих нынешних современников упоминание не должно удивлять: речь, видимо, идёт о евреях, захваченных в плен около 1654 года под Дорогобужем во время русско-польской войны. Вместе с другими пленными (поляками, литвинами, немцами) они были сосланы в ближнюю Сибирь, откуда потом, вероятно, попали в Приамурье, без труда ускользнув от воеводского присмотра (да и присмотра настоящего за ними не было и быть тогда не могло). Совершенно не приспособленные к «изнурительным подвигам» землепроходцев (В. Распутин), они могли дойти от Енисея до Амура только в составе одной из тех партий служилых и промышленных людей, которые именно тогда активно пробивались сквозь баснословную Тартарию на Амур в поисках земель, пригодных для хлебопашества. Литовским евреям, конечно, были вполне чужды эти цели, но они могли заинтересоваться рассказами о богатствах Китая и о возможностях торговли по большой реке. Удивительно другое: Степанов сообщает, что «жиды с улусными мужиками (т.е. дючерами и маньчжурами) крепко бились». Это известие входит в противоречие с общепринятым представлением о тогдашних евреях как о людях робких и не воинственных. С другой стороны, оно вполне соответствует гораздо более поздней характеристике, данной «сибирским евреям» в книге В. Ю. Рабиновича «Евреи дореволюционного Иркутска» (Красноярск, 2002): «авантюристы и искатели приключений». Воины и патриоты, добавлю я, вспомнив об Иосифе Трумпельдоре, одном из защитников Порт-Артура. Таким образом, эти люди стали своего рода провозвестниками той еврейской породы, которая так необычно проявит себя в ХХ веке. Неизвестно, куда подевались первые дальневосточные «жиды». Возможно, кто-то из них сумел вернуться в Речь Посполитую. Гораздо вероятнее то, что все они частично погибли, частично были принуждены раствориться среди «улусных мужиков» среднего Приамурья, чтобы затем быть переселёнными во внутренний Китай. Если последнее верно, то их вынужденное появление в амурском правобережье на заре империи Цин в корне меняет ещё одно представление: о том, что евреи появились в Китае только в конце XIX века (речь, разумеется, идёт о харбинской общине, а не о «ютайжень» из Кайфына, которые пришли в Поднебесную ещё в эпоху Сун и чжурженьского нашествия).
Даже при беглом взгляде на карту ЕАО возникает вопрос: а где здесь деревушка Новые Фарсалы, Новофарсалка тож? Прямого ответа на этот вопрос не существует, но существует предположение, что известный Titus Labienus (оставшийся в русском фольклоре в поговорках «Тит, ступай молотить» и «Пришёл Тит, только на ходу бздит») после Фарсальской битвы и пребывания на острове Керкира бежал на крайний восток, где и назвал один из горных хребтов именем своего патрона; однако климат этих мест ему оказался не по нраву, и он вернулся назад, чтобы найти смерть в битве при Мунде. Другое предположение связано с немногочисленной группой переселенцев из разрушенных Помпей, но, в отличие от предыдущего, оно не выдерживает никакой исторической критики.
См. карту. Взгляд на современную карту Еврейской автономной области должен быть дополнен внимательным рассмотрением некоторых исторических карт, а именно: «Чертежа Сибирской земли» Семена Ремезова (и карты Амура в его «Хорографической чертежной книге»), карты «Северной и Восточной Тартарии» амстердамского бургомистра Николааса Витсена и, наконец, Атласа Российской империи 1745 года. А также рассмотрением «Карты Биро-Биджана», приложенной к книге профессора Б. Л. Брука «Биробиджан» (1929 г.).
1 Эта фраза корабельного мастера вызвала неожиданный побочный эффект: вместе с каноном малербовой оды она оказала влияние на становление одической традиции акцентированных географических просторов: от ломоносовско-петровско-державинской торжественной оды, пушкинского «Клеветникам России» и тютчевской «Русской географии» — до «Скифов» Блока и советских песен («От Москвы до самых до окраин…» и т.п.). Интересно, что салтыковское «от устья до устья», в свою очередь восходящее к языку землепроходческих отписок и расспросных листов, в общем, не имеет в виду простор как таковой: это описание сосредоточено на последовательности экспедиционных действий. Но пролегающие между «устьями» великие пространства победили прагматику служебной записки и стали поэзией. — Ред.
Начнем же, братья и сестры.
От Двинскаго устья до Обского устья, а от Обскаго до Енисейскаго, от Енисейскаго до Ленского, а от Ленского до последняго речнаго устья, которое отыщется удобное близ Амуры реки, и по устье Амурское и вдоль между Епоном и Китаеми. (Из записки «Изъявления прибыточныя государству» Фёдора Салтыкова, корабельного мастера, сына тобольского воеводы боярина Степана Салтыкова, участника «Великого посольства», автора проекта экспедиции для отыскания морского пути в Индию через Северный Ледовитый океан1.)
* Некоторые из этих записей объединены под названием «Материалы к описанию дючерской землицы Биробиджан, порубежной Никанскому царству» и внесены в общую тетрадь, другие существуют на разрозненных листах (милицейские протоколы и эпикризы нам недоступны). Возможно, автор считал эти записи подготовительными и собирался объединить их в какой-то историографический сюжет. Этого мы не знаем и не узнаем никогда. Одно соображение представляется почти несомненным: дьяк Федор, человек спокойного нрава и рассудительный, кажется, всерьёз рассчитывал, что эти записи могут послужить документом, объясняющим его личность, и основанием для регистрации по месту пребывания (агробиостанция местного вуза на шестом километре Облученского шоссе). Но поскольку дьяк безнадёжно путался в любых показаниях, никакие записки помочь не могли. Получать пенсию он не надеялся и жил иждивением Евгения Владимировича Докуржанова, застройщика и бывшего боксёра.
Записи о Биробиджане со слов московского дьяка и якутского воеводы Федора Васильевича Тонкова, не смогшего удовлетворительно объяснить своё историческое пакибытие (palingenesis) ни в местном ГУВД, ни в психоневрологическом диспансере и потому вынужденного давать во время приводов пространные, более или менее лживые объяснения *
Филология. Лингвистика. Литературоведение
· · · · · ·
· · · · ·
· · · · ·
Биробиджан — записи Федора Васильевича Тонкова
Комментариев нет:
Отправить комментарий